|
НАВИГАЦИЯ
ПЕРСОНАЛИИ
ПАМЯТЬ
|
1 сентября 2025 года подведены итоги открытого
ярославского областного поэтического онлайн-конкурса в честь
130-летия со дня рождения Сергея Александровича ЕСЕНИНА.
Любопытно, что наш конкурс оказался чуть ли не единственным в
стране. На конкурс было принято 418 заявок (в молодёжную номинацию -
91, в возрастную - 327). География обширнейшая, включая другие
страны (Индия, ФРГ, США, Израиль, Белоруссия...) В лонг-лист
пробились лучшие 20 авторов до 36 лет и 35 авторов старше 35 лет.
Лучшие из лучших, по мнению жюри конкурса, удостоены дипломов, в т.
числе и двух дипломов победителей. Предлагаем вашему вниманию
подборку стихотворений победителей и дипломантов.
Ксения АВГУСТ
***
Бабушка больше не вяжет
носок,
руки артритны и узловаты,
тонкое небо наискосок
рам деревянных,
заложенных ватой.
Вместо щеколды –
заржавленный гвоздь,
шляпки коснёшься, и
двинется воздух,
тонкое солнце пронзает
насквозь
руки сухие и падает
возле.
Нет никого за соседской
стеной,
умер сосед, посягнувший
на утро.
Стол, табуретка и шкаф
платяной,
неприхотливая вроде бы
утварь,
только забвенье крадётся,
как вор,
и прибирает то ложку, то
чашку,
бабушка больше не ходит
на двор,
ей не сойти со ступеней
тончайших,
вечных ступеней, не вечен
– не лги,
счастье возможно,
несчастливо тело,
словно должник, раздающий
долги,
вышедший из слюдяного
вертепа.
Время паучию нитку
прядёт,
не оставляя в углах
многоточий,
к бабушке пенсия завтра
придёт,
значит, и к вечеру явится
дочка,
явит заботу не явно, но
для
старости трепетной много
ли надо?
Пенсию всю заберёт до
рубля,
до водяного последнего
знака,
руки умоет и выметет сор,
сор выметать – непростая
наука.
Бабушка больше не вяжет
носок,
ей не порадовать выросших
внуков.
День на расправу со мною
не скор,
с нею стремителен: искра
и порох,
но для чего я храню до
сих пор
эти носки, что мне больше
не впору?
***
Поэзия двора:
безлиственный анапест
и палисадник весь в
предвестии цветов,
и на стене почти
невидимая надпись
о нас, что не сбылась ни
раньше, ни потом.
Ты слушаешь весну, мотив
переиначив,
и заступаешь за, как
будто не со зла,
но мы здесь были, мы с
тобой, а это значит,
что ты взаправду был,
взаправду я была,
и этот март, и тот, и
словно нет отличий,
но копию всегда нетрудно
распознать,
когда переведёшь с
минувшего на птичий
и этот старый двор, и
наши имена,
а после свет зажжёшь в
полупрозрачной спальне
и в старые часы уронишь
горсть песка,
и вновь перевернёшь вверх
дном всю эту память,
но так и не найдёшь того,
что ты искал.
Алексей
БУТУСОВ
***
Стучится дождь, звеня,
играя.
Как будто это целый день
Роится август у сарая
В смородине и лебеде.
Десятки, сотни тысяч
капель
Пространство летнее
дробят.
И мы пытаемся хоть как-то
Занять под крышами себя.
Окутанный счастливой
ленью,
От ливня прячется народ.
И нет ни капли сожаленья,
Что лета близится исход.
Сплошным дождям не видно
края...
И хорошо, пусть дальше
льют.
Роится август у сарая
У нас в рябиновом раю.
***
Заросший карьер –
котлован мирозданья,
Глубокая рыжая яма-нора.
На склонах лохматых
корней очертанья,
А выше на солнце желтеет
кора
Сосновых стволов
корабельных, высоких.
И странно, и радостно,
что в сентябре
На дне котлована синеет
осока,
По склонам ещё доцветает
кипрей.
Сырой, сладковатый,
свалявшийся воздух –
Ветрам не пролезть ни с
какой стороны.
Со дна котлована,
наверное, звёзды
Особенно ярко ночами
видны.
Дарья
ИВАНОВА
АНДРЕЙ
Нет, жизнь
не кончена в 31 год…
Л.Н. Толстой
Шелестели страницы, и дом
оживал в ночи.
На пороге стоял мной
утраченный человек.
Он вернулся домой. Словно
просто забыл ключи.
Словно вот он возьмёт их
и снова уйдёт навек.
Тишина дребезжала
натянутой тетивой.
И трещали в камине дрова,
и сверчки – в траве.
Он не помнил меня –
только небо над головой,
Только старое дерево в
сочной, густой листве.
Он ещё не познал ни
измены, ни жажды мстить
И не знал, что судьба
быстротечна его, как ртуть.
Он вернулся домой. Точно
вынужден погостить.
Точно день отлежится и
снова сорвётся в путь.
Но недели летели, дождями
в стекло звеня,
И мерцали глаза в
полумраке горящих свеч.
Я шептала ему неустанно:
«Прости меня.
Я не знаю зачем, но мне
нужно тебя сберечь».
И когда вновь немыслимый
страх охватил мой дом,
Ночь сулила беду и была
холодна, длинна,
Он опять угасал, я
сжигала четвёртый том.
Ибо что ему мир, если в
мире идёт война?
Здесь деревья усыпаны
зелени бахромой,
Здесь такое же небо –
высокое, в облаках.
Он останется здесь. Он
вернулся к себе домой.
И уже никогда не умрёт на
моих руках.
КОНСТРУКТОР
Мам, я – конструктор! Не
спрашивай почему.
Мам, ты отгадку в
больничных найдёшь листах.
Доктор сказал, чтобы я
отдала ему
Пару деталек, – мол, я
проживу и так.
Мама, а вдруг он себе их
решил забрать?
Вдруг он свои потерял и
не помнит где?
Может, он выдумал
страшное «умирать»?
Может, не сбудется
грозное «быть беде»?
Глупо, бессмысленно
верить же, что внутри
Точит меня, разгрызает
смертельный враг.
Я же конструктор! Я
собрана, посмотри!
Разве заметен во мне хоть
какой-то брак?
Мам, мне деталек не
жалко, но объясни,
Всё же откуда он знает
всё наперёд?
Вдруг он детальки
возьмёт, а меня без них
Снова не соберёт?
Яна
ИШМУХАМЕТОВА
***
Может, звёзды – это всего
лишь сияющее пшено,
что разбрасывает по небу
Господь,
чтобы мы вкушали
красоту их и пили кровь
Его как вино,
избавляющее от горечи и
печали?
Я стою у ворот
разрушенного монастыря –
и слетаются голуби, видя
в руках пшеницу…
Я бросаю им пищу на место
старого алтаря,
и они, совершая поклоны,
бегут молиться.
Может, я – тоже птица, не
знающая о том,
что молитва дарует крылья
душе усталой?
Потому и хожу сюда
год за годом и день за
днём –
голубиному хору
прислуживаю подпевалой…
***
Я видела Дели, Вильнюс и
Ереван,
я когда-то жила на
острове
в Лаккадивском море,
где океан
заменил для меня
любовника, друга, брата, –
я была не деньгами –
душой богата.
Там, в тридевятом
царстве,
остались мои друзья:
маленький ожереловый
попугай,
черепаха и афалина.
С ними разлука – истинная
епитимья
для меня как для человека
и христианина.
Там моё сердце спрятано
под песком,
краб-плавунец его
охраняет,
знаешь,
если когда-нибудь ты
приедешь туда тайком,
пообещай мне, что ты его
откопаешь…
Никита
САНКОВ
***
Пишу о том, что значат
облака,
продрогшей рощи сизое
молчанье,
застывшая – как кажется –
река;
прозрачных слов в гортани
перекат,
перемешавший суффикс с
окончаньем.
Пишу себе, что музыка
светла
и что вода темна; что
тьмы кромешной
я больше не боюсь. Её
игла
меня с пелёнок жадно
стерегла,
но гонит прочь её мой
полк потешный.
Пишу ещё, что больше
ничего
не нужно мне. Я сыт и
этой снедью,
когда по горло грустных
вечеров.
И кажется, что будто бы
готов
не перепутать вновь
трясину с твердью.
***
Сразу несколько строк,
будто с первого раза попала
ниточка в ушко. И я сам
завязал узелок.
Но уж нет, такого ещё не
бывало.
Но я вижу здесь чёрные
буквы в несколько строк.
Но я вижу здесь чёрные
буквы на белом, как смерть.
Ты ещё слишком стар,
чтобы твёрдо на это смотреть.
Ты ещё слишком юн, ибо
буквы тебя веселят.
Это тайнопись, заговор,
присказка, скрытый обряд.
Проходи. Не смотри. Я и
сам проходимец шальной
с искривлённой улыбкой,
подвешенной зайкой-губой.
Чёрных
буковок-маковок-смоковок теплится взвесь.
Я и сам шаг за шагом
пытаюсь подвеситься весь.
Растянулись словечки
крылом вороным, как воронежский дым;
сладкоежкой курносым, как
прежде, едины одним
и едимы же им. Поперёк то
ли горла, листа ли,
пара простеньких строк
сразу с первого выдоха встали.
Всего несколько строк
удлинили шаг стрелки на миг
так, что слышен ещё
прошлым летом сорвавшийся крик.
И уже не затихнет
безудержный речитатив.
Не безбуквенность ночи —
оправданной речи мотив.
Хорошо бы ещё, хорошо бы
ещё поудить
в незнакомых местах;
протолкнуть наконец-таки нить,
посмелей рассмотреть
завитки всего нескольких строк,
что нашёптывал Бог.
Александр СТРАШИНСКИЙ
В СЕВЕРНОЙ ОСЕТИИ
Сквозь сон – снова
странная дрожь ещё спящей земли
И ржание, топот копыт,
восходящее солнце.
Садишься и смотришь, как
в озеро кони вошли,
Как конь наклоняется,
пьёт и никак не напьётся…
Как тихо! Как ясно!
Куда-то идут облака –
Не знают куда, но идут и
не знают печали.
Сигнальная башня
бесстрашно глядит сквозь века.
Всё будет, разруха и
голод, – и всё как вначале.
Всё будет как было:
бескрайние горы одни,
Садишься и смотришь, и
встанешь и ходишь кругами.
И всё набегают с конями
счастливые дни
С идущими прочь облаками,
с ручьями, с лугами.
***
Я опять вспоминаю сияющий
луг:
Мы шагаем, шагаем, ты
дед, а я внук.
Не часы, а кузнечики
тикают здесь,
Словно времени нет –
только стрёкот и есть.
Сколько в будущем щедрых,
свободнейших дней!
И ты шлёпаешь звонко на
пузе слепней,
Травишь байки. А может
быть, что-то поёшь
И внезапно затихнешь,
травинку жуёшь.
Мы на даче, одни. Из села
молоко,
С огорода – клубника.
Печаль далеко.
Ожидает рыбалка, желанный
судак,
И таинственный, в травах
и книгах, чердак…
Я взрослел. Ты
состарился, еле вставал.
Жил один, телевизор
смотрел, выпивал.
А потом на поминках,
мрачнее вина,
Надо мной, как бутылка,
стояла вина.
И я ездил на дачу и
несколько лет
Вспоминал благодарно и
щедрость, и свет.
Этих сонных краёв не
коснулась печаль.
Я на нашей веранде
заваривал чай.
Так и жил – и моя
благодарность жила.
Возвращался один с
молоком из села,
Поворачивал ключ,
благодарно входил,
Благодарно ступал, не
касаясь перил.
И блестела сквозь всё,
чего не изменить,
Луговой паутины белёсая
нить.
Всё прошедшее наше
по-прежнему здесь.
Да и времени нет – только
стрёкот и есть.
И твой голос весёлый, и
лес за рекой.
И широкий простор, и
бескрайний покой.
Сергей
ЕРЕМЕЕВ
СВЕРСТНИК
Кем он только в этой
жизни не был:
Лес валил, вагоны
разгружал.
И с хлебозавода с тёплым
хлебом
Рано утром в город
выезжал.
Плотничал – и всё в руках
горело,
«Беларусью» поле
бороздил.
И на «Бармалее», было
дело,
Не однажды в море уходил.
Верхолазом подружился с
высью,
Не мандражил и не
сачковал.
А на склоне лет пронзился
мыслью,
Что ещё поэтом не бывал.
Говорит: «В моих стихах –
эпоха!
Я её затеял в строчки
вжать!»
… Как ему сказать, что
пишет плохо?
Не скажу. Не стану
обижать.
ДЯДЯ ФЕДЯ
Удивляюсь дворовому
слову:
Дядя Федя зовёт меня
«шкет».
Мне четыре. А брату
отцову –
Дяде Феде – четырнадцать
лет.
Он такой же, как я,
синеглазый,
На него я походкой похож,
Но, как взрослый, считаю
проказой,
Что метает он в дерево
нож.
Нож летит, кувыркаясь, и
входит
В тонкий тополь своим
остриём.
Тополь маленькой веточкой
водит,
Словно шепчет о чём-то
своём.
Нож вонзается снова и
снова...
– Больно дереву?
– Нет, ничего!
Слушай, шкет, помнишь
Ваню Седова?
Схоронили недавно его...
– Как же так?
– Да зарезали в драке!
В пьяных драках полно
дураков...
Выла мать его воем
собаки,
У которой отняли щенков!
А его схоронили, зарыли
В красной тканью обитом
гробу.
Вместо армии парень в
могиле,
Кто бы знал про такую
судьбу!
Над могилой кузнечики
скачут,
Пауки свои сеточки
ткут...
Я не плачу: мальчишки не
плачут!
Я не плачу, а слёзы
текут.
Слёз моих дяде Феде не
видно,
И не нужен ему мой
ответ...
– Представляешь, как это
обидно:
Все живут, а тебя уже
нет?
– Дядя Федя, а дерево
может
От ножа твоего умереть?
... Мне четыре. Меня уже
гложет
Всё, что разом узнал я
про смерть.
Сразу стало мне холодно
летом,
Вьюги в детской бушуют
душе...
– Всё, племянник, ты
будешь поэтом,
Раз деревья жалеешь уже!
… Зеленея, и в лиственной
меди
Тополь вымахал под
облака...
Ясным днём моего дядю
Федю
В память сердца вмещает
строка.
Дана
КУРСКАЯ
***
«Так что там твой Есенин?
Сам – не сам?»
Ты проведёшь рукой по
волосам –
так гладил Джима тот
актёр Качалов.
«Я полагаю, сам бы он не
мог,
К нему пришли и вырвали
замок...»
«Сейчас расскажешь с
самого начала».
Раскинув руки как большой
капкан,
ты ляжешь на продавленный
диван,
я под тобой как сердце
стану биться,
не чувствуя спиною острый
край,
стремясь в твои объятия –
как в рай –
спешит попасть любой
самоубийца.
НОТР-ДАМ
В тот вечер я решила, что
уйду,
и что тебе скажу об этом
прямо.
Но через час,
предчувствуя беду,
вдруг загорелась крыша
Нотр-Дама.
Меня обуревали сто
страстей,
мне надо было как-то
понимать их.
Что делать с этим грузом
новостей,
Парижская не знала
Богоматерь.
Я иногда, пожалуй,
неглупа,
но это был не тот,
конечно, случай.
Ведь я себе сказала: «Пуркуа
па!
Расстанемся – и сразу
станет лучше!»
Читал молитвы в ужасе
клошар,
пока над нами разгоралась
крыша,
я чувствовала сладостный
пожар
в своей груди и где-то
чуть пониже.
Мне грезилось, что ты
начнёшь орать
и говорить, что я теряю
совесть,
что хватит на страстях
своих сгорать,
и что Гюго писал об этом
повесть.
А я тебе отвечу, вся в
слезах,
что ни за что не попрошу
прощенья,
что вечность рушится у
мира на глазах,
а ты всё о каких-то
отношеньях.
Такой я представляла
разговор,
пока огонь опять
вздымался выше,
но словно это наш горел
собор
на улицах весеннего
Парижа.
Пылали башни и высокий
свод,
что мы с тобой отстроили
беспечно.
Я вспомнила начало
стройработ,
как я клялась, что это
будет вечным.
Собор в итоге сам себя
воздвиг,
но эти стены тоже были
нами.
Я вспоминала каждый общий
миг,
и это был незыблемый
фундамент.
И я решила – мы всегда
грешим,
но, что бы ни случилось с
нашим храмом,
фундамент остается
нерушим –
так будет и со мной, и с
Нотр-Дамом.
Пускай моим пожарам нет
числа,
огонь в конце концов
проходит мимо.
Вот так я в этот вечер
всех спасла –
и Францию, и нас с тобой,
любимый.
И больше уж, конечно, не
предам,
уйду замаливать всё то,
что нагрешила.
Ты позвонил: «Так что там
Нотр-Дам?»
Ответила: «Нормально.
Потушила».
Леонид
МОГИЛЁВ
ОЗЕРО
МЁРТВОЙ ВОДЫ
1
Озера мёртвой воды
В путеводителях нет.
Оно размывает следы,
Оно поглощает свет.
У озера нет берегов,
Над озером нет облаков.
Сюда приходили напиться
Великие самоубийцы.
Илом затянуты кости.
Что же вы, птицы-гостьи?
Пересеките просеку,
Превозмогите заросли.
Что ж вы так долго носите
Капли последней жалости?
За сухостойной рощицей,
Где и земля-то высушена,
Станет ясней и проще все.
Озеро вас выслушает.
В нём будто в чёрном
блюде
Покажутся птицы-люди.
Ночи мои пройдут
Под среднерусский снег.
Кажется мне, ты тут.
Только тебя здесь нет.
Я подойду к окну –
Кажется, подморозило.
Снова сквозь пелену
Вижу глаза – два озера.
И кажется мне, что ты
Озеро мертвой воды.
2
Напои меня мёртвой водой
А потом подожди у дверей.
Так душе было трудно
одной.
Опостылели ямб и хорей.
Только изморозь тронет
окно,
И последние листья
сгорят,
Я уеду на станцию Дно.
Пусть потом что хотят
говорят.
Напои меня мёртвой водой,
Чтоб не стал я твоею
бедой.
Напои! В изголовье
постой.
Я сгорел со вчерашней
листвой.
Подливали враги и друзья.
В этом зеркале вовсе не
я!
И рубаха на мне не моя!
Мне б уехать в другие
края...
Напои меня мёртвой
водой...
А под утро живою умой.
Мы же всё позабудем
зимой.
Вновь январь будет в окна
врастать.
Только где же живую
достать?
Я к тебе возвращаюсь
одной –
Напои меня мёртвой водой.
3
Любимая, пожалуйста, не
плачь.
Все в этой жизни
оставляют что-то.
Кого-то мы укутали в
кумач.
На ком-то проступила
позолота.
Когда душа плывёт в
небытиё,
Не важно, над селом или
столицей,
Мы видим отражение её
На облаках и удручённых
лицах.
Кто там толкует про
имажинизм?
Над нами
предначертанность утраты.
Ещё один поэт в петле
повис…
Ликуйте, педерасты и
кастраты.
Плеск голубого ливня в
стороне.
Другой поэт твои возлюбит
снеги.
Он это видел в юности, во
сне,
Где лижет вымя жеребёнок
пегий.
Любимая! Всё будет, как
всегда.
Мы все уйдём в заоблачные
дали.
Стреляли в нас, да всё не
попадали,
Серебряными пулями,
года...
Галина
ЛУПАНДИНА
***
Опадают звёзды, опадают
листья…
Осень это, что ли?
Осторожно вышел месяц с
мордой лисьей
Из небесной штольни.
Прошлой ночью в небе
шмыгали всполохи,
Будоража озимь.
Что ж, дела не плохи,
далеко не плохи,
Даже если осень.
Мир покамест вечен и
надёжно свёрстан,
Нечего бояться.
Опадают листья, опадают
звёзды…
Новые родятся.
***
Над высокой травой
некошеной
Громовые раскаты рыкают,
Озорного дождя горошины
По взъерошенной крыше
прыгают.
А под крышей сырые
сумерки,
Гнёзда брошенные осиные,
А в окошки носы просунули
Любопытные клён с осиною.
Дом соседний ощерен
трубами,
В нём который годок не
топлено,
Потолок проломил
подрубленный
Ветром остов гнилого
тополя.
А гроза, между тем,
кончается.
Жизнь у летней грозы
короткая.
Чуть заметно листва
качается,
На недолгое время
кроткое.
Зеленеют осот с крапивою,
Неухоженная смородина.
Вот она – моя терпеливая,
И не только моя, Родина.
Ольга
ФЛЯРКОВСКАЯ
ВЕСНА В
КОНСТАНТИНОВО
Памяти
режиссера Андрея Денникова
Переменчивый март доедает
снега.
Голубеет дорога голубкой
во мгле.
Клочковатый туман
завершает бега,
Прижимаясь под утро к
холодной земле.
Век тумана недолог, и в
здешнем краю
Он ручной и домашний, как
кот на печи.
Подрастает весна, и
тревожный Баюн
По оврагу хвостом в
нетерпенье стучит.
Здесь холмы словно
складки на плате Оки,
Здесь поля отзываются в
сердце тоской.
Здесь от груза неправды в
себе отрекись,
Ведь иначе не выдержать
этот покой!
Здесь старушки глядят на
приезжих в окно:
С кистенём или с миром
пришёл на порог?
А тебе показалось, ты
умер давно
И в рязанскую землю
блаженную лёг.
Здесь простор от остывших
пожарищ горчит,
Здесь полынные зори
Емелям встречать...
И опять прилетают
несчётно грачи,
И внимают берёзы их
шумным речам.
Ослепит чешуёй на излуке
река,
Приготовится сердце в
лебяжий полёт,
И под немощным снегом
очнутся века,
И к щекам половодье
румянцем прильёт.
И когда ты замрёшь над
обрывом Оки,
Где лучами изрыт
оседающий склон,
Потечёт с колокольни, как
с Божьей руки,
Константиновской церкви
серебряный звон.
РОДНАЯ
РЕЧЬ
Россия, Русь, родимый,
радость, роды,
рассвет, рушник,
репейник, ремесло –
Родная речь! В её святые
воды
опять волной как будто
унесло...
Вот он звучит –
серебряный, певучий,
сердечный, мудрый русский
наш язык!
Стозвонен он, в нём
тайный шёпот щучий,
отравленной царевны тихий
вскрик,
в нём плеск русалок,
пляски их и стоны,
в нём гул и глас побоища
на льду,
весенней рощи птичьи
перезвоны
и яблоки последние в
саду,
осенние поля, косые
ливни,
далёкое «курлы» над
головой...
Весь этот мир,
томительный и дивный,
загадочный, прекрасный и
живой.
Он что-то говорит нам! Ты
послушай:
вибрирует натянутая нить!
Родная речь связала наши
души,
лишь ей по силам нас
соединить...
Не вечны мы, но вечны Бог
и Слово,
и эта вера в сердце и в
крови –
жить надо так, чтоб к
смерти быть готовым,
но больше – к жизни в
мире и любви.
|
